Она же, остановившая на себе общее внимание, стояла у борта парохода и грызла семечки подсолнухов. И она была действительно красива той русской здоровой, сочной красотой, которая, так сильно возбуждая чувство, ничего не говорит уму. ...Он [юноша] весь

Она же, остановившая на себе общее внимание, стояла у борта парохода и грызла семечки подсолнухов. И она была действительно красива той русской здоровой, сочной красотой, которая, так сильно возбуждая чувство, ничего не говорит уму.

...Он [юноша] весь ушел в свои глаза, любуясь ею, и все шептал своему соседу, пожилому человеку с седыми усами: — За-говорите с нею!.. Пожалуйста!.. У нее, должно быть, прекрасный звучный голос... Мне хочется видеть, что еще даст ей речь! Это, наверное, будет музыка, роскошная музыка, И тогда она, эта женщина, будет вдвойне красива...

Но она заговорила сама звучным контральто, неровным и прерывистым от избытка силы и обилия звука: — Вот так тепло седни!..

Юноша вздрогнул.

— Взопрела я... бе-еды как!..

Юноша с печальным испугом в глазах взглянул на своего соседа. Тот вкусно улыбался и крутил ус.

— Да ищо кирасином воняет тут! И мухи тоже... Прорва их... Так жгут...

И она стала свирепо чесаться, отчего ее полная грудь вызывающе заколыхалась.

Публика весело и одобрительно хохотала.

Бледный юноша тихо повернулся и, наклонив голову, тусклый и печальный, отошел прочь, так поводя плечами, точно на них лилась ледяная вода.